Сайт в помощь студенту Грамоте учиться – всегда пригодится

Скачать полностью

Не все кошки серы

Западногерманский историк об истоках «холодной войны»

Споры относительно «холодной войны» стали чем-то обыденным. Нам известны эти дебаты по академическим семинарам или статьям в «Нью-Йорк таймс». Однако полемика в «Правде» привлекает особое внимание, самим своим предметом: дело касается военных планов против СССР, которые разрабатывались американскими военными с лета 1945 г. Насколько весомыми были эти планы в свое время? Имеет ли смысл разбираться в них сегодня? Или историкам, может быть, лучше помолчать с оглядкой на политиков  на Востоке и Западе, которые хотят окончательно сдать в архив «холодную войну»?
Безыменский и Фалин не захотели молчать. В статье, опубликованной «Правдой» 29 августа 1988 г., они предостерегают против того, чтобы свалить ответственность за все и вся в истекшие 50 лет на Сталина и сталинизм, а под сурдинку забыть «грехи других». Развязывание «холодной войны» не может быть вменено в вину Советскому Союзу. Они приводят американские военные планы в доказательство того, что западная сторона желала «холодную войну» и спровоцировала ее без всякого понуждения. «Черное остается черным, белое остается белым».
Возражение последовало сразу. Взяли слово Джон Льюис Геддис, наиболее влиятельный в данный момент американский историк, и О. А. Ржевский, сотрудник Института всеобщей истории АН СССР.
Выдвигая тезис о «попятном движении», Геддис полемизирует не только с Безыменским и Фалиным. Он пользуется поводом, чтобы в очередной раз свести счеты с «новыми левыми» историками в США и Западной Европе, критика которых в адрес послевоенного курса Вашингтона объявляется политической пропагандой. Геддис хотел бы закрыть главу «военные планы» и обратиться к «более важным темам».
Протестую, господин профессор! И в трагедиях актеры играют различные роли. Правда, эти роли редко бывают «черными» или «белыми», преобладают полутона. Но тем не менее в исторической ретроспективе далеко не все кошки серы.

Мания силы Пентагона

В то время как Красная армия сражалась в Сталинграде, американские стратеги примеряли за зеленым столом планы «третьей большой войны». У Пентагона, казалось, были на то уважительные причины: кто станет оспаривать, что Америка не была больше крепостью? Оба океана не представляли защиты от управляемого оружия и бомбардировщиков дальнего действия. Чертежи невиданного оружия массового поражения уже поступили к техникам  и инженерам. Итак, полагали военные, напрашивалась необходимость разработки новой военной доктрины и стратегии.
Планирующие штабы всех родов оружия уже в 1944 г. составили ясное представление о мире будущего. Иллюзия – стремиться к миру посредством международной кооперации и взаимопонимания. Без «силы» не может быть никакого мира. США должны стать сильнейшей военной державой мира и располагать решающим военным преимуществом перед другими государствами и военными союзами. Химеры «американского века»  и гегемонии США определяли «духовный настрой» в Вашингтоне. Считалось, что потенциальных противников следовало запугать угрозой блицкрига.
Большинство военных было убеждено в выгоде «первого удара»: враг был бы сразу обезоружен и парализован  с минимальными потерями для США. Почему бы не выиграть таким образом и атомную войну? В Пентагоне собрались единомышленники, уверовавшие в догму «первого удара» и находившиеся под властью бредовой идеи – применение атомного оружия поддается контролю и способно принести победу. 1944 год заканчивался, когда был заложен краеугольный камень новых военных планов.
Геддис прав, что на тот момент Пентагон еще не присягнул антисоветскому «облику мира». Но были ли поэтому военные «аполитичными»? Ни в коем случае. Они прекрасно знали, чего хотели. Рузвельт ни при каких обстоятельствах не должен был определять послевоенной политики. Президент ведь рассчитывал сохранить антигитлеровскую коалицию и после победы. Нет условий для реализации на этом свете военного превосходства США и их способности к нанесению «первого удара»; в этом мире США не смогут диктовать свои условия; мир, считал президент, обеспечат политические средства. Борьба против Рузвельта означала, таким образом, предоставление слова политике конфронтации. Ведущие американские военные форсировали сползание в сторону «холодной войны», хотя в 1944 г. в своих меморандумах еще избегали того, чтобы называть Советский Союз будущим «врагом номер один».
Пока Рузвельт был жив, они воздерживались от антисоветской риторики. Но когда в апреле 1945 г. Гарри Трумэн пришел к власти в Белый дом, военные также почуяли новые политические веяния. В «Большой коалиции» с консервативными демократами и республиканцами они во всеуслышание потребовали смены политического курса. Успех не заставил себя ждать. Уже осенью 1946 г. левые либералы были вытеснены с ключевых политических позиций. Они потеряли влияние на политику по отношению к Германии и Европе, на курс в отношении Москвы. Поворот свершился.

«Оружие победы»

«Холодная война» объявила о себе буквально оглушительным грохотом. Взрывы первых атомных бомб летом 1945 г. открыли в глазах американских консерваторов новые перспективы. Атомная бомба, прикидывали они, разом решит все проблемы. Можно кончать войну с Японией, не прибегая к помощи Советов, можно держать Германию под военным контролем, не прося Красную Армию о помощи. Впервые заговорили об «обуздании» с помощью бомбы германского милитаризма и использовании его на службе американской глобальной стратегии.
Расчет казался предельно простым: западные зоны оккупации превращаются в политическом и экономическом отношении в бастионы против коммунизма и одновременно ставятся под контроль Вашингтона. Немцы должны волей-неволей склониться перед американской атомной силой и в будущем не рискнут более на «сепаратные поступки». На этих условиях можно в ближайшем будущем перевооружить западные зоны. Немцы наверняка станут «надежным партнером» в борьбе против социализма. И, наконец, в атомной бомбе виделась лучшая оснастка на «любой крайний случай»: даже если бы дело дошло до «горячей войны» с СССР, она явилась бы «оружием победы».
Такова была основа, на которой сформировалась «холодная война». «Новые левые» среди американских историков подвергались осмеянию и хуле за то, что в 60-х годах впервые указали  на эти взаимосвязи. Их работы шельмовались как «примитивные», «односторонние» и «ненаучные». Двадцать лет спустя «Нью-Йорк таймс» шепотком призналась в ошибочности подобных эпитетов. Труды «новых левых», в особенности исследование Гара Альперовица об атомной бомбе, заслуживают уважения.
Как оказалось, во многих случаях именно они определили направление последующих работ. Тем удивительнее, что О. А. Ржевский в своей реплике на выступление Безыменского и Фалина пишет, что эти американские историки «сегодня имеют дурную репутацию». Ржевский в своей полемике проходит мимо сути дела.  «Новые левые» не хотят делать США всецело ответственными за каждый эпизод «холодной войны». Это было бы действительно примитивно. Речь шла (и идет) об ответе на вопрос: кто был заинтересован в «холодной войне» и кто дал ей старт?
Находящиеся в нашем распоряжении документы говорят ясным языком. С лета 1945 г. американское правительство (энергично поддержанное Линкольном) свело на нет антигитлеровскую коалицию. «Холодная война» не была «трагедией», разыгравшейся помимо намерений ее участников, как пишет Геддис, но следствием рассчитанного и сознательно нагнетавшегося вызова Советскому Союзу. Если Ржевский полагает, что Запад был «обеспокоен» забастовками итальянских и французских коммунистов или действиями советской разведки, то он ступает на тонкий лед. Разве Сталин не учитывал имперские интересы Великобритании, когда отказывал в помощи оппозиционно настроенным грекам? Действительно ли в 1946 г. было сказано последнее слово в восточноевропейских государствах? И как должны были реагировать в Москве на политику американской разведки, которая вывезла в августе 1945 г. немецких генералов и ракетчиков в Вашингтон, дабы они помогли Пентагону? Как бы то ни было, Запад сам расставил себе «предательские ловушки», о которых говорил Геддис.
Наше представление о ранней фазе «холодной войны», в особенности о 1945–1949 гг., не придется  пересматривать. Его вновь и вновь критикуют за «односторонность». Но разве оно может быть другим, если решающие импульсы действительно исходили только от одной стороны? В Вашингтоне принимались односторонние решения, ибо там хотели получить навар из единственного в своем роде преимущества: обладания атомной бомбой, мнимым «оружием победы».